Неточные совпадения
Не пожелав остаться на прения по докладу, Самгин пошел домой. На улице было удивительно хорошо, душисто, в небе, густо-синем, таяла серебряная луна, на мостовой сверкали лужи, с темной зелени деревьев падали голубые капли воды; в домах
открывались окна. По другой стороне узкой улицы шагали двое, и один из них говорил...
Открывались окна в домах, выглядывали люди, все — в одну сторону, откуда еще доносились крики и что-то трещало, как будто ломали забор. Парень сплюнул сквозь зубы, перешел через улицу и присел на корточки около гимназиста, но тотчас же вскочил, оглянулся и быстро, почти бегом, пошел в тихий конец улицы.
— Пошли к Елизавете Львовне, — сказал он, спрыгнув с подоконника и пытаясь открыть
окно.
Окно не
открывалось. Он стукнул кулаком по раме и спросил...
За ним, по другой стороне, так же быстро, направился и Самгин, вздрагивая и отскакивая каждый раз, когда над головой его
открывалось окно; из одного женский голос крикнул...
Город с утра сердито заворчал и распахнулся,
открылись окна домов, двери, ворота, солидные люди поехали куда-то на собственных лошадях, по улицам зашагали пешеходы с тростями, с палками в руках, нахлобучив шляпы и фуражки на глаза, готовые к бою; но к вечеру пронесся слух, что «союзники» собрались на Старой площади, тяжко избили двух евреев и фельдшерицу Личкус, — улицы снова опустели,
окна закрылись, город уныло притих.
Дня через три, вечером, он стоял у
окна в своей комнате, тщательно подпиливая только что остриженные ногти. Бесшумно
открылась калитка, во двор шагнул широкоплечий человек в пальто из парусины, в белой фуражке, с маленьким чемоданом в руке. Немного прикрыв калитку, человек обнажил коротко остриженную голову, высунул ее на улицу, посмотрел влево и пошел к флигелю, раскачивая чемоданчик, поочередно выдвигая плечи.
Князь подвел гостей к
окну, и им
открылся прелестный вид.
В хорошую теплую погоду, которая здесь бывает не часто, тюрьма вентилируется превосходно:
окна и двери
открываются настежь, и арестанты большую часть дня проводят на дворе или далеко вне тюрьмы.
Ровно черные галицы спешат по тропинкам инокини, собираясь в часовню… Медленна, величава их поступь… Живо, резво обгоняют их по свежей зеленой мураве белицы…
Открылись окна в часовне… Послышалось заунывное пение.
Для матери было так устроено, что она могла лежать; рядом с нею сел отец, а против него нянька с моей сестрицей, я же стоял у каретного
окна, придерживаемый отцом и помещаясь везде, где
открывалось местечко.
Через несколько минут рама в одном из указанных вошедшею в дом женщиною
окон задрожала. Долго она не уступала усилиям слабой руки, но, наконец,
открылась и хлопнула половинками по ломаным откосам.
Из этого
окна, благодаря низким зданиям города,
открывался обширный горизонт. Виднелся, как на ладони, почти весь немудрый городок.
— Что вы стучите и чего вам угодно? — раздался наконец у
окна мягкий и несоответственный «оскорблению» голос самого Виргинского. Ставня приотворилась,
открылась и форточка.
Нет, уж это дело в Одессе произошло. Я думаю, какой ущерб для партии? Один умер, а другой на его место становится в ряды. Железная когорта, так сказать. Взял я, стало быть, партбилетик у покойника и в Баку. Думаю, место тихое, нефтяное, шмендефер можно развернуть — небу станет жарко. И, стало быть,
открывается дверь, и знакомый Чемоданова — шасть. Дамбле! У него девятка, у меня жир. Я к
окнам, а
окна во втором этаже.
Странное дело! покуда мы пробирались к Вержболову (немцы уж называют его Wirballen), никому из нас не приходило в голову выглядывать в
окна и любопытствовать, какой из них
открывается пейзаж.
В один день — недели три спустя после девятого мая — ставни в
окнах этого флигелька
открылись, показались в них женские лица — какое-то семейство в нем поселилось.
Саша прошел за угол, к забору, с улицы, остановился под липой и, выкатив глаза, поглядел в мутные
окна соседнего дома. Присел на корточки, разгреб руками кучу листьев, — обнаружился толстый корень и около него два кирпича, глубоко вдавленные в землю. Он приподнял их — под ними оказался кусок кровельного железа, под железом — квадратная дощечка, наконец предо мною
открылась большая дыра, уходя под корень.
С антресоль, составляющих непременную принадлежность каждого старого дворянского дома, и в особенности с высокого бельведера, с затейливыми
окнами из разноцветных стекол,
открывался чудный вид на окружавшее почти десятиверстное пространство.
Из
окон и балкона занятого им номера с левой стороны
открывался прелестный Неаполитанский залив с раскинувшимися по его берегу Неаполем и Касталямарою, напротив
окон дымился грозный Везувий, а направо, на горизонте чудного темно-синего Средиземного моря, виднелся остров Капри.
На рельсах вдали показался какой-то круг и покатился, и стал вырастать, приближаться, железо зазвенело и заговорило под ногами, и скоро перед платформой пролетел целый поезд… Завизжал, остановился,
открылись затворки — и несколько десятков людей торопливо прошли мимо наших лозищан. Потом они вошли в вагон, заняли пустые места, и поезд сразу опять кинулся со всех ног и полетел так, что только мелькали
окна домов…
Окна затворились, и снова настала совершенная тишина. Подойдя к развалинам, казаки вошли вслед за боярином Кручиною во внутренность разоренной церкви. В трапезе, против того места, где заметны еще были остатки каменного амвона, Шалонский показал на чугунную широкую плиту с толстым кольцом. Когда ее подняли,
открылась узкая и крутая лестница, ведущая вниз.
Откройся, что ты полюбил дочь Образца, увидав ее только раз в
окно, и то по приезде из Твери.
Три совершенно разные картины
открывались перед взором из этих
окон, прорезанных в толстых стенах и образующих как бы еще три маленьких комнатки, каждая глубиною в два аршина. С одной стороны темный лес тянулся, теряясь на краю горизонта, целое море зелени, колеблемое порывами ветра; с другой — поля, луга и длинная серебристая полоса реки; наконец, посредине, на довольно значительном расстоянии, мелькали церковь и избы села Покровского.
Дверь
открылась. Вошел Соколов, стараясь ступать осторожно, а за ним фельдшер. Они пошептались о чем-то с Титом. Соколов ушел, фельдшер остался. Я смотрел на все это прищуренными глазами и, казалось, ни о чем не думал, ощущая только желтую полосу света из
окна, блики на чайнике и светящееся лицо Тита.
Без господ крестьянам по крайней мере
открывалась свобода брести куда глаза глядят и просить милостыню под чужими
окнами.
Вдруг, во всех
окнах разом, обнаружилось какое-то странное движение, замелькали фигуры,
открылись занавесы, целые группы людей толпились в
окнах Олсуфия Ивановича, все искали и выглядывали чего-то на дворе.
И пока я спал, мы с Селиваном были в самом приятном согласии: у нас с ним
открывались в лесу разные секретные норки, где у нас было напрятано много хлеба, масла и теплых детских тулупчиков, которые мы доставали, бегом носили к известным нам избам по деревням, клали на слуховое
окно, стучали, чтобы кто-нибудь выглянул, и сами убегали.
Извозчик остановился у каменного двухэтажного особняка с приличным подъездом, с
окнами, закрытыми сплошь ставнями. Остальные приехали раньше и уже их дожидались. Их пустили не сразу. Сначала в тяжелой двери
открылось изнутри четырехугольное отверстие, величиной с ладонь, и в нем на несколько секунд показался чей-то холодный и внимательный серый глаз. Потом двери раскрылись.
Оба грустят под голубым снегом. Пропадают в нем. И снег грустит. Он запорошил уже и мост, и корабли. Он построил белые стены на канве деревьев, вдоль стен домов, на телеграфных проволоках. И даль земная и даль речная поднялись белыми стенами, так что все бело, кроме сигнальных огней на кораблях и освещенных
окон домов. Снежные стены уплотняются. Они кажутся близкими одна к другой. Понемногу
открывается —
Комната, в которую Зенон внес Нефору, была совсем не похожа на ту, из которой он ее вынес. Это была большая, высокая столовая, стены которой были гладко отделаны кедром, издававшим самый тонкий и едва заметный здоровый, смолистый запах; в ней были четыре большие
окна, из которых
открывался широкий вид на меланхолический Нил, а по ту сторону вод в отдалении темнели спаржевые поля.
Я убежден, что Николай Матвеич не променял бы своей передней ни на какие блага мира. Дело в том, что из единственного
окна этой комнаты
открывался чудный вид на родные зеленые горы.
Окно в мезонине не
открывалось с самой смерти Веры, и воздух был сухой и жаркий, с легким запахом гари от накалившейся за день железной крыши.
И, уже леденея от холода, словно
открылось окно наружу, в мороз и тьму зимней ночи, совсем позабыв о недавнем вечере с его танцами и музыкой, весь отдаваясь чувству дикой покорности и тоски, я медленно показал ему рукой на дверь и по-вчерашнему, в темноте, направился к выходу.
Но вот, когда сумерки сгущаются до того, что герань за кисейной занавеской теряет свои очертания и в
окно начинает потягивать свежестью вечера, дверь в сенях с шумом
открывается и слышатся быстрые шаги, говор, смех…